С этой молярной «сэ», что идет от самого края десны, Монго Ривес произносит название, сделавшее его легендой: cуку-суко. В то время как обычная согласная рождается у зубов — утонченная и логопедически правильная, — у этого чистого пинеро1Коренной житель острова Пинос — ныне Острова Молодежи (Isla de Juventud) она волочится, затягивая в слово частичку полей. Эта особенность речи даже стала темой для фотосерии.
Король cуку-суко принадлежит к роду поэтов, связанных с музыкой уже более 150 лет. Его прабабушка, Бруна Кастильо, фигурирует в записях, датируемых 1880 годом, как исполнительница этого тогда еще безымянного традиционного ритма.
Когда справляли дни рождения или удачно заканчивался сбор урожая, вино венчало скромные гулянки до самого рассвета, и под ритмы cуку-суко происходила самая настоящая местечковая перенастройка мира.
В этот день мачете уже не рубило траву — по его обуху скребли ножом, и он звонко пел. Мотыга становилась колоколом, а гигантский гвоздь, по которому били, грохотал подобно грому. Две ложки служили клаве, а обтянутый кожей табурет — тумбадорой.
Сначала бандуррия, а потом лауд возглавляли те беднейшие, любительские ансамбли самоучек, которые ничего не знали ни о нотах, ни о нотоносце, но на равнинах Острова Молодежи были словно знамя.
«Папа, которого звали Эль Бори, начал играть примерно в 1910-м, — вспоминает Монго. — Тогда ту музыку, что мы играли, называли румба, румбита. Это было нечто вроде сона в духе суку-суко, но так его еще не называли».
В 1945-м Монго основал свой квинтет. Он ездил со своими братьями Гойо, игравшим на трес, и Хуаном до самого Хукаро, что на севере, где море и река сливаются в широкое устье. Однажды они приехали верхом в дом одного мистера, чтобы сыграть несколько песен:
«Я обычно брал три песо за целую ночь крестьянской вечеринки, но там я получил целых пять! Мне подарили разные вещи, было вдоволь пива, бутербродов с ветчиной… и мне казалось, что это целое состояние! Потому что у того американца водились деньжата!»
С 1968 года и до недавних пор коллектив носил название «Монго Ривес и Тумбита Криолья» (Mongo Rives y la Tumbita Criolla). Но сложности с переводом убедили его поменять название:
— Йор груп? — спрашивали его гринго.
— «Монго Ривес и Тумбита Криолья» — отвечал Монго.
— Тумбита?.. — с сомнением переспрашивали они и тут же выдавали нелепый перевод: — Маленький покойник?! Могилка? («Tumbita» звучит как «tumba» (могила) с уменьшительным суффиксом — СпР).
Тумбита — так называлось местечко поблизости от Санта-Фе, где родился Монго и его девять братьев и сестер, и где он мастерил свои первые инструменты.
— Из-за этого названия у меня было столько путаницы с американцами, что недавно я поменял его на «Монго Ривес и его пинеро-септет». И все, больше никаких вопросов!
Невозможность общения, взаимное непонимание, языковые ляпы между гринго и кубинскими крестьянами, кажется, стали решающими в судьбе жанра. Старейшины, и Монго среди них, рассказывают, что иностранцев привлекал необычный ритм, которого они не слышали на большом острове (Кубе).
— Вот йор мьюзик ар ю дуин?
— Румбита, это наша румбита.
— Румбита?.. Сук-сук, сук-сук.
«Они слышали это тумбао в звучании треса, в движениях танца и в переборах лауда!» — рассуждает Монго.
В итоге путаница пополам с насмешкой превратилась в название:
«С тех пор мы и начали говорить: сук-сук. Давай сыграем сук-сук. А потом: давай его оформим — суку-суко».
«Но они хотели его изменить! Я рассказал все, что знал об этом ритме, Элисео Гренету, другу, музыканту , а он заявил, что название надо изменить, должно быть «суку суку», мол, звукоподражание и все такое!
Но то название уже вошло в обиход, потому что все трубадуры того времени, крестьяне, среди них и мой папа, хотели, чтобы было именно так — суку-суко. Чтобы рифмовалось с трабуко (ружьё), бехуко (лиана), конуко (участок)… Иначе рифма не получается, понимаешь?»
Иногда Академия, те, кто «знает»,2Вероятно, речь идет о научной кубинской мысли и о музыковедах, и о Марии Линарес в частности — СпР в своем стремлении навязать правила, упускают из виду подлинную школу тех, кто эти вещи создал. Объясняя корни с позиций чужой логики, они искажают сами корни.
СТО ШКУР УДАВА (Лас Сьен Пьелес дель Маха)3«Маха» или «мая» — кубинский удав. Фраза является устойчивой метафорой, означающей бесконечные превращения, скрытые сущности или, как в данном контексте, многослойность истории и музыки.
Элисео Гренет прибыл на остров Пинос в 1948 году. Он хотел познакомиться с этим аутентичным жанром и встретился с несколькими местными старожилами. Однажды вечером он долго беседовал и с Монго, который, несмотря на юность, был самым известным певцом в тех краях.
И между песнями Элисио сделал со слов Монго множество заметок, легшие в основу книги Филиберто Рамиреса Корриа (Filiberto Ramirez Corria) «Страницы волшебного острова: история латифундии» («Excerta de una isla mágica o biografía de un latifundio»), которая стала настольной библиографией для знакомства с пинеро-ритмом.
Если Бруна Кастильо распространила суку-суко на острове, а Монго стал его самым популярным исполнителем, то Гренету приписывают его популяризацию за рубежом благодаря переработке самой известной песни в этом жанре: «Фелипе Бланко».
Говорят, искусство способно на всё. Ярким подтверждением этой мысли для кубинского фольклора стала песня «Фелипе Бланко».
26 июля 1896 года семнадцатилетняя девушка, племянница Президента Республики на поле боя (исп. República en Armas),4Карлос Мануэль де Сеспедес — СпР возглавила единственное восстание во время войн за независимость на острове Пинос.
Высланные на остров молодые революционеры, который был тогда карательной колонией, и горстка всадников из Санта-Фе столкнулись с колониальными войсками, чтобы отплыть в Пинар-дель-Рио, где генерал Антонио Масео уже обнажил свой мачете.
Исследовательница Джейн Макманус писала:
Они выбрали дату праздника Святой Анны, когда солдаты, предположительно, празднуют на улицах, не защищенные стенами казарм. Кстати, в тот же день, но уже 1953 года, другие повстанцы во главе с Фиделем Кастро атаковали казармы Монкада в Сантьяго-де-Куба. В обоих случаях Святая Анна не поддержала мятежников.
Результатом стал разгром повстанцев. Многие искали убежища в горах Сьерра-де-Касас. То были ночи в пещерах, полные тревог.
История гласит, что управляющий (mayoral) Фелипе Бланко заманил беглецов едой и обещаниями неприкосновенности. На следующий день испанские солдаты отвели их к ручью и безжалостно изрубили. С тех пор это место зовется Ручьем Мертвых (Arroyo de los Muertos).
После тех трагических событий народ сложил разные песни. Испанцы пели о герое:
Уж удавы не прячутся в скалах,
Их Фелипе Бланко завалил,
завалил, завалил,
Завалил — я видел это сам.
А пинеро — о предателе:
Уж махаи не прячутся в скалах,
Их Фелипе Бланко предал,
Предал, предал,
Предал — я видел это сам.
И добавляли вторую, подстрекательскую строфу:
Был у Мартинеса Кампоса цветок,
И Масео сорвал его, сорвал,
Сорвал его — я видел это сам.
Во времена Команданте Рауль Кастро посещал остров и попросил Монго Ривеса добавить еще одну строку:
И янки его загубили,
Но Фидель её взрастил,
Взрастил, взрастил,
Взрастил — я видел это сам.
«Помню, в детстве по телевизору до тошноты крутили мультфильмы с этим ритмом. Так я и познакомился с этим суку-суко, даже не зная его названия, чувствуя только, что он прилипчивый и песни высмеивают Посаду Каррилеса и Орландо Боша:5Кубинско-американские террористы, противники режима Кастро
У террористов есть укрытия,
Их босс-янки им создал,
Создал, создал,
Создал, говорю тебе я».
Как красивая женщина, которую все хотят, на суку-суко положили глаз и колониалисты, и борцы за независимость, и коммунисты. Впрочем, от этого жанр не перестает вплетаться в музыкальное достояние нации. Идеологии мутируют и исчезают; музыка же остается навсегда в душе людей.
ВЕРА САНТА-ФЕ (La Fe de Santa Fe)
Теперь Санта-Фе — тихий городок с уличной сценой для грусти и слез, посреди парка, слишком большого и слишком пустынного.
Католическая церквушка выглядит настолько современно, что даже не вызывает никакой ностальгии, той, что передаётся из уст в уста, от книги к книге, рассказывая про первый город на Острове, больше самой Хероны, с роскошными термальными банями «люкс».
«Санта-Фе — это колыбель суку-суко, и он родился там же, где и я: на ферме «Охо-де-Агуа» («Источник»). Там был ручей, пещера, но всего этого уже нет, — говорит Монго, восседая на табуретке. — Всё сровняли бульдозеры, а меня переселили сюда, в город».
Место, где создавался самый аутентичный пинеро-жанр, покоится под водой. Водохранилище, которое вырыли на том куске земли, назвали, возможно, пророчески: «Ла Фе» («Вера»). То, чего больше всего не хватает.
Теперь Монго живёт на окраине городка, которая сама по себе — лишь одна из многих кубинских окраин. Домик из бетонных блоков, такой же, как все в лабиринте типовой застройки, выделяется лишь присутствием добродушного поэта.
Привыкший к зевакам, без малейших формальностей, он назначает встречу с незнакомцами прямо посреди улицы. Всегда в своей широкополой шляпе, с лицом, обоженным солнцем.
Когда его переселяли, он просил хоть акр земли. Но столько не дали. Ему определили бывший складской сарай, а из маленького дворика он сделал зелёную аптеку для всего района. Анис, мята, мелисса, душица, бадьян, ромашка. Для всех, кому нужно. Всё выращено его руками; теми же самыми, что перебирают струны, аплодируют и обнимают любопытных пришельцев, записывающих на диктофон его голос.
Более сорока лет — с утра посев, вечером песня. От борозды до лауда — жизнь Монго. Так было до 1992 года, когда кубинская звукозаписывающая компания «Bis Music» пригласила его в студию. Он записал свой единственный диск с двенадцатью песнями, созданными его голосом и чутьем. После этого «Dame el rabito del lechón» («Дай мне хвостик поросёнка») становится классикой сельской музыки.
«С группой я побывал в Испании и Венесуэле, у кубинских сотрудников. Исколесил всю страну. Но я уже назначил сына руководителем; я сам-то полудохлый, с пояснично-крестцовым радикулитом, шея замучила. Мне ведь уже 86!»
Лёгкое голубое кольцо обрамляет радужку его глаз. Кажется, время над ним не властно, но прежним он уже не станет. Ничто не может быть тем, чем было шестьдесят лет назад. И всё же я вижу в нём волю — во что бы то ни стало спасти жанр вопреки времени.
Теперь его дом по вечерам превращается в школу для юных поэтов. Монго диктует им, рассказывает, напевает, объясняет, что такое десима, а потом бросает вызов — пусть сочинят свои собственные! Монго обнажает десну, и кажется, будто мачете, гуатака и сенсерро поют в унисон.
Примечания
- 1Коренной житель острова Пинос — ныне Острова Молодежи (Isla de Juventud)
- 2Вероятно, речь идет о научной кубинской мысли и о музыковедах, и о Марии Линарес в частности — СпР
- 3«Маха» или «мая» — кубинский удав. Фраза является устойчивой метафорой, означающей бесконечные превращения, скрытые сущности или, как в данном контексте, многослойность истории и музыки.
- 4Карлос Мануэль де Сеспедес — СпР
- 5Кубинско-американские террористы, противники режима Кастро
